БЕРДИЧЕВ, УЛ. БОГУНСКАЯ 27 | СР 18:00 / ВСК 10:00

Истина минус благодать (продолжение «Пламя Идеалов»)

Я читал ре­ли­ги­оз­ные про­из­ве­де­ния Тол­сто­го с гру­стью. Про­ни­ка­ю­щий, как рент­ген, взгляд в че­ло­ве­че­ское серд­це, сде­лав­ший его ве­ли­ким ро­ма­ни­стом, пре­вра­тил его в из­му­чен­но­го хри­сти­а­ни­на. Тол­стой всю свою жизнь бо­рол­ся со встреч­ным те­че­ни­ем, по­доб­но ло­со­сю на нере­сте, и в конце кон­цов сло­мал­ся от мо­раль­но­го ис­то­ще­ния. И все же, я при­зна­те­лен ему за то неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние, ко­то­рое про­из­вел на меня его непре­клон­ный поиск ис­тин­ной веры. Впер­вые с ро­ма­на­ми Тол­сто­го я по­зна­ко­мил­ся в тот пе­ри­од, когда стра­дал от за­тяж­ных по­след­ствий «цер­ков­но­го на­си­лия». В церк­вях, где я вырос, было слиш­ком много под­де­лок (или, по край­ней мере, так мне ка­за­лось из-за моей юно­ше­ской са­мо­уве­рен­но­сти). Видя раз­рыв между иде­а­ла­ми Еван­ге­лия и по­ро­ка­ми его по­сле­до­ва­те­лей, я ис­пы­ты­вал му­чи­тель­ное ис­ку­ше­ние от­ка­зать­ся от этих иде­а­лов как без­на­деж­но недо­сти­жи­мых. Имен­но тогда я от­крыл для себя Тол­сто­го. Для меня он стал пер­вым пи­са­те­лем, ре­шив­шим слож­ней­шую из задач: сде­лать добро таким же до­сто­вер­ным и при­тя­га­тель­ным, как зло. В его ро­ма­нах, сказ­ках и рас­ска­зах я нашел ис­точ­ник нрав­ствен­ной силы. Био­граф Тол­сто­го, А. Н. Уил­сон, от­ме­ча­ет, что «его ре­ли­гия была, по сути, делом За­ко­на, а не Бла­го­да­ти — схе­мой для со­вер­шен­ство­ва­ния че­ло­ве­ка, а не по­ни­ма­ни­ем о Боге, при­шед­шем в пад­ший мир». В свете Бо­жье­го иде­а­ла Тол­стой с кри­сталь­ной яс­но­стью мог ви­деть соб­ствен­ное несо­от­вет­ствие этому иде­а­лу, од­на­ко он не сде­лал сле­ду­ю­щий шаг, до­ве­рив­шись Бо­жьей бла­го­да­ти для пре­одо­ле­ния этого несо­от­вет­ствия. Вско­ре после про­чте­ния про­из­ве­де­ний Тол­сто­го я от­крыл для себя его со­оте­че­ствен­ни­ка — Фе­до­ра До­сто­ев­ско­го. Эти два наи­бо­лее из­вест­ных и ода­рен­ных рус­ских пи­са­те­ля жили и тру­ди­лись в одну и ту же ис­то­ри­че­скую эпоху. Хотя они с вос­тор­гом чи­та­ли про­из­ве­де­ния друг друга, Тол­стой и До­сто­ев­ский ни­ко­гда не встре­ча­лись, и, на­вер­ное, — к луч­ше­му. Это были две про­ти­во­по­лож­но­сти. В то время как Тол­стой со­зда­вал свет­лые, ра­дост­ные ро­ма­ны, про­из­ве­де­ния До­сто­ев­ско­го на­во­ди­ли на се­рьез­ные, глу­бо­кие раз­мыш­ле­ния. В от­ли­чие от Тол­сто­го, вы­во­див­ше­го ас­ке­ти­че­ские схемы са­мо­со­вер­шен­ство­ва­ния, До­сто­ев­ский время от вре­ме­ни рас­то­чал свое здо­ро­вье и со­сто­я­ние на ал­ко­голь и азарт­ные игры. До­сто­ев­ский, невзи­рая на мно­гие жиз­нен­ные ошиб­ки, до­стиг в своем ис­кус­стве по­тря­са­ю­ще­го ма­стер­ства. Его ро­ма­ны с тол­стов­ской силой го­во­рят о бла­го­да­ти и про­ще­нии: самой сути хри­сти­ан­ско­го Еван­ге­лия. В мо­ло­дые годы До­сто­ев­ский бук­валь­но вер­нул­ся с того света. По при­ка­зу царя Ни­ко­лая I его аре­сто­ва­ли за уча­стие в за­го­во­ре. Чтобы дать про­чув­ство­вать юным са­лон­ным ра­ди­ка­лам всю тя­жесть своих за­блуж­де­ний, го­су­дарь вынес им смерт­ный при­го­вор, од­на­ко казнь решил лишь ин­сце­ни­ро­вать. Ко­ман­да, на­зна­чен­ная для рас­стре­ла, сто­я­ла с ру­жья­ми на­го­то­ве. За­го­вор­щи­ков, об­ла­чен­ных в белые по­гре­баль­ные са­ва­ны, про­ве­ли стро­ем по снегу со свя­зан­ны­ми за спи­ной ру­ка­ми перед ожи­да­ю­щей зре­ли­ща тол­пой. В самый по­след­ний мо­мент, когда уже про­зву­ча­ла ко­ман­да «товсь!», и сол­да­ты, лязг­нув за­тво­ра­ми, под­ня­ли ружья, на пло­щадь га­ло­пом во­рвал­ся вер­хо­вой гонец с по­сла­ни­ем от царя. Смерт­ная казнь была ми­ло­сти­во за­ме­не­на ка­торж­ны­ми ра­бо­та­ми. Это пе­ре­жи­ва­ние про­из­ве­ло на До­сто­ев­ско­го неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние. Он за­гля­нул в лицо смер­ти, и с того мо­мен­та жизнь стала для него самым цен­ным при­об­ре­те­ни­ем. «Те­перь моя жизнь из­ме­ни­лась, — ска­зал он. — Я слов­но еще раз ро­дил­ся в новом виде». Когда его вме­сте с дру­ги­ми ка­тор­жа­на­ми са­жа­ли на поезд для от­прав­ки в Си­бирь, ка­кая-то на­бож­ная жен­щи­на про­тя­ну­ла ему Новый Завет — един­ствен­ную книгу, ко­то­рую было раз­ре­ше­но чи­тать в тюрь­ме. Веря в то, что Бог да­ро­вал ему вто­рой шанс осу­ще­ствить его при­зва­ние, До­сто­ев­ский в за­клю­че­нии со­сре­до­то­чен­но изу­чал Новый Завет. Он вер­нул­ся с де­ся­ти­лет­ней ка­тор­ги, имея непо­ко­ле­би­мые хри­сти­ан­ские убеж­де­ния, о чем на­пи­сал в пись­ме жен­щине, по­да­рив­шей ему Новый Завет: «Если бы мне кто-то до­ка­зал, что Хри­стос — это не ис­ти­на… то я пред­по­чел бы остать­ся с Хри­стом, а не с ис­ти­ной». Ка­тор­га предо­ста­ви­ла До­сто­ев­ско­му еще одну воз­мож­ность, ко­то­рая по­на­ча­лу ка­за­лась про­кля­ти­ем: ему при­ш­лось жить бок о бок с во­ра­ми, убий­ца­ми и пья­ни­ца­ми-кре­стья­на­ми. Бла­го­да­ря тому, что он делил жизнь с пре­ступ­ни­ка­ми, позже в своих про­из­ве­де­ни­ях До­сто­ев­ский мог со­зда­вать непо­вто­ри­мые об­ра­зы, на­по­до­бие Рас­коль­ни­ко­ва из ро­ма­на «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние». Его ли­бе­раль­ные воз­зре­ния о врож­ден­ной доб­ро­де­те­ли че­ло­ве­ка не со­гла­со­ва­лись с тем бес­при­мес­ным злом, ко­то­рое он об­на­ру­жил в своих со­ка­мер­ни­ках, и эта новая ре­аль­ность от­кор­рек­ти­ро­ва­ла его бо­го­сло­вие. Впро­чем, со вре­ме­нем До­сто­ев­ский рас­смот­рел Божий образ даже в самых низ­мен­ных пре­ступ­ни­ках. Он при­шел к убеж­де­нию, что че­ло­век об­ре­та­ет спо­соб­ность лю­бить толь­ко в том слу­чае, когда любим сам. В про­из­ве­де­ни­ях До­сто­ев­ско­го я встре­тил­ся с бла­го­да­тью. Хотя в «Пре­ступ­ле­нии и на­ка­за­нии» изоб­ра­жен пре­зрен­ный че­ло­век, со­вер­шив­ший гнус­ное пре­ступ­ле­ние, в жизнь Рас­коль­ни­ко­ва вхо­дит уте­ша­ю­щий баль­зам бла­го­да­ти через об­ра­тив­шу­ю­ся к Богу про­сти­тут­ку Соню, ко­то­рая по­сле­до­ва­ла за ним из Си­би­ри и при­ве­ла его к спа­се­нию. В ро­мане «Идиот» До­сто­ев­ский пред­став­ля­ет образ Хри­ста в лич­но­сти кня­зя-эпи­леп­ти­ка. Тихий, за­га­доч­ный князь Мыш­кин, на­хо­дясь в ари­сто­кра­ти­че­ских кру­гах Рос­сии, изоб­ли­ча­ет их ли­це­ме­рие и в то же время оза­ря­ет их жизнь доб­ро­той и ис­ти­ной. Один из ве­ли­чай­ших ро­ма­нов, «Бра­тья Ка­ра­ма­зо­вы», про­ти­во­по­став­ля­ет бле­стя­ще­го агно­сти­ка Ивана его на­бож­но­му брату Алеше. Иван может кри­ти­ко­вать ошиб­ки че­ло­ве­че­ства и каж­дой по­ли­ти­че­ской си­сте­мы, пред­на­зна­чен­ной для того, чтобы ис­прав­лять эти ошиб­ки, но он не может пред­ло­жить ни­ка­ких ре­ше­ний. У Алеши нет ре­ше­ний ин­тел­лек­ту­аль­ных про­блем, под­ня­тых Ива­ном, но у него есть ре­ше­ние для че­ло­ве­че­ства: лю­бовь. «Мне неве­дом ответ на про­бле­му зла, — го­во­рит Алеша, — но мне ве­до­ма лю­бовь». Се­год­ня я счи­таю этих двух рус­ских сво­и­ми ду­хов­ны­ми на­став­ни­ка­ми. От Тол­сто­го я узнал о необ­хо­ди­мо­сти за­гля­ды­вать в себя, в Цар­ство Божье, ко­то­рое «внутрь нас есть». Я вижу, на­сколь­ко силь­но не со­от­вет­ствую вы­со­ким иде­а­лам Еван­ге­лия. В то же время, от До­сто­ев­ско­го я в пол­ной мере узнал о бла­го­да­ти. Во мне не толь­ко пре­бы­ва­ет Цар­ство Божье, но и оби­та­ет Сам Бог. «Когда умно­жил­ся грех, стала пре­и­зоби­ло­вать бла­го­дать», — так вы­ра­зил это в По­сла­нии к Рим­ля­нам апо­стол Павел. Для каж­до­го из нас су­ще­ству­ет един­ствен­ный спо­соб раз­ре­шить про­ти­во­ре­чие между вы­со­ки­ми иде­а­ла­ми Еван­ге­лия и же­сто­кой ре­аль­но­стью нас самих: со­гла­сить­ся с тем, что мы не толь­ко ни­ко­гда не до­стиг­нем со­вер­шен­ства, но и не долж­ны этого де­лать. Тол­стой оста­но­вил­ся на пол­пу­ти. Все, что дает мне чув­ство успо­ко­ен­но­сти по от­но­ше­нию к Бо­жье­му нрав­ствен­но­му стан­дар­ту, все, что за­став­ля­ет меня ду­мать: «На­ко­нец-то, я до­стиг», — это же­сто­кое обо­льще­ние. До­сто­ев­ский про­шел вто­рую по­ло­ви­ну: все, что дает мне чув­ство дис­ком­фор­та по от­но­ше­нию к все­про­ща­ю­щей Бо­жьей любви, — это тоже же­сто­кое обо­льще­ние. «Итак нет ныне ни­ка­ко­го осуж­де­ния тем, ко­то­рые во Хри­сте Иису­се», — на­ста­и­ва­ет Павел.

Опубликовано: 2020-04-24

Опубликовал: Админ

Автор: Филип Янси

Источник: Еqualibra.org

Назад к статьям